Джакомо Леопарди, “Ночная песнь пастуха, кочующего в Азии”

Давайте продолжим наше путешествие по стихам Леопарди и обратимся к одному философскому стихотворению 1830 года — кстати, в нем тема странствий особенно актуальна. Речь идет о «Ночной песни пастуха, кочующего в Азии» (Canto notturno di un pastore errante dell’Asia). Леопарди, в очередной раз показывая свою эрудицию, черпает вдохновение в грустных песнях киргизских пастухов-кочевников, о которых он читал в путевом дневнике Voyage d’Orenbourg à Bukhara («Путешествие из Оренбурга в Бухару»), написанном русским бароном Мейендорфом во время путешествия по Центральной Азии.

Горный пейзаж Киргизии 1

Горный пейзаж Киргизии

В этом стихотворении пастух, по традиции киргизских народов, обращается к Луне ночью, в горах. Но в вопросах, адресованных пастухом светилу, мы узнаем философские вопросы, непрерывно мучавщие самого Леопарди – «проклятые вопросы» о том, откуда мы, куда мы идем, почему мы туда идем, зачем мы задаем себе такие вопросы…

В тоне философского трактата, не так сильно отличающегося от страниц написанных примерно тогда же «Нравственных очерков» (Le operette morali) и «Дневника размышлений» (Zibaldone), Леопарди выражает и аргументирует свои идеи о равнодушии Природы, вечно повторяющей свой жизненный цикл, об относительности человеческой жизни, о том, что человек не может претендовать на то, чтобы быть в центре Вселенной, о том, что никакого высшего замысла (и тем более Божьего замысла) нет и быть не может. И все это резко контрастирует и диссонирует с восторженным позитивизмом и с верой в прогресс, которые в 20-е-30-е годы XIX века бытовали в интеллектуальных кружках Флоренции (таких, например, как Кабинет Вьесë, Gabinetto Vieusseux) — города, где в этот период жил Леопарди.

Стихотворение «Ночной песни пастуха, кочующего в Азии» читает итальянский актер Арнольдо Фоа. В качестве визуального комментария к тексту — несколько фотографий горных пейзажей Киргизии, увиденных когда-то русским бароном…

Canto notturno di un pastore errante dell’Asia
Che fai tu, luna, in ciel? dimmi, che fai,
Silenziosa luna?
Sorgi la sera, e vai,
Contemplando i deserti; indi ti posi.
Ancor non sei tu paga
Di riandare i sempiterni calli?
Ancor non prendi a schivo, ancor sei vaga
Di mirar queste valli?
Somiglia alla tua vita
La vita del pastore.
Sorge in sul primo albore
Move la greggia oltre pel campo, e vede
Greggi, fontane ed erbe;
Poi stanco si riposa in su la sera:
Altro mai non ispera.
Dimmi, o luna: a che vale
Al pastor la sua vita,
La nostra vita a voi? dimmi: ove tende
Questo vagar mio breve,
Il tuo corso immortale?

Vecchierel bianco, infermo,
Mezzo vestito e scalzo,
Con gravissimo fascio in su le spalle,
Per montagna e per valle,
Per sassi acuti, ed alta rena, e fratte,
Al vento, alla tempesta, e quando avvampa
L’ora, e quando poi gela,
Corre via, corre, anela,
Varca torrenti e stagni,
Cade, risorge, e più e più s’affretta,
Senza posa o ristoro,
Lacero, sanguinoso; infin ch’arriva
Colà dove la via
E dove il tanto affaticar fu volto:
Abisso orrido, immenso,
Ov’ei precipitando, il tutto obblia.
Vergine luna, tale
E’ la vita mortale.
Nasce l’uomo a fatica,
Ed è rischio di morte il nascimento.
Prova pena e tormento
Per prima cosa; e in sul principio stesso
La madre e il genitore
Il prende a consolar dell’esser nato.
Poi che crescendo viene,
L’uno e l’altro il sostiene, e via pur sempre
Con atti e con parole
Studiasi fargli core,
E consolarlo dell’umano stato:
Altro ufficio più grato
Non si fa da parenti alla lor prole.
Ma perchè dare al sole,
Perchè reggere in vita
Chi poi di quella consolar convenga?
Se la vita è sventura,
Perchè da noi si dura?
Intatta luna, tale

E’ lo stato mortale.
Ma tu mortal non sei,
E forse del mio dir poco ti cale.

Pur tu, solinga, eterna peregrina,
Che sì pensosa sei, tu forse intendi,
Questo viver terreno,
Il patir nostro, il sospirar, che sia;
Che sia questo morir, questo supremo
Scolorar del sembiante,
E perir dalla terra, e venir meno
Ad ogni usata, amante compagnia.
E tu certo comprendi
Il perchè delle cose, e vedi il frutto
Del mattin, della sera,
Del tacito, infinito andar del tempo.
Tu sai, tu certo, a qual suo dolce amore
Rida la primavera,
A chi giovi l’ardore, e che procacci
Il verno co’ suoi ghiacci.
Mille cose sai tu, mille discopri,
Che son celate al semplice pastore.
Spesso quand’io ti miro
Star così muta in sul deserto piano,
Che, in suo giro lontano, al ciel confina;
Ovver con la mia greggia
Seguirmi viaggiando a mano a mano;
E quando miro in cielo arder le stelle;
Dico fra me pensando:
A che tante facelle?
Che fa l’aria infinita, e quel profondo
Infinito Seren? che vuol dir questa
Solitudine immensa? ed io che sono?
Così meco ragiono: e della stanza
Smisurata e superba,
E dell’innumerabile famiglia;
Poi di tanto adoprar, di tanti moti
D’ogni celeste, ogni terrena cosa,
Girando senza posa,
Per tornar sempre là donde son mosse;
Uso alcuno, alcun frutto
Indovinar non so. Ma tu per certo,
Giovinetta immortal, conosci il tutto.
Questo io conosco e sento,
Che degli eterni giri,
Che dell’esser mio frale,
Qualche bene o contento
Avrà fors’altri; a me la vita è male.

O greggia mia che posi, oh te beata,
Che la miseria tua, credo, non sai!
Quanta invidia ti porto!
Non sol perchè d’affanno
Quasi libera vai;
Ch’ogni stento, ogni danno,
Ogni estremo timor subito scordi;
Ma più perchè giammai tedio non provi.
Quando tu siedi all’ombra, sovra l’erbe,
Tu se’ queta e contenta;
E gran parte dell’anno
Senza noia consumi in quello stato.
Ed io pur seggo sovra l’erbe, all’ombra,
E un fastidio m’ingombra
La mente, ed uno spron quasi mi punge
Sì che, sedendo, più che mai son lunge
Da trovar pace o loco.
E pur nulla non bramo,
E non ho fino a qui cagion di pianto.
Quel che tu goda o quanto,
Non so già dir; ma fortunata sei.
Ed io godo ancor poco,
O greggia mia, nè di ciò sol mi lagno.
Se tu parlar sapessi, io chiederei:
Dimmi: perchè giacendo
A bell’agio, ozioso,
S’appaga ogni animale;
Me, s’io giaccio in riposo, il tedio assale?

Forse s’avess’io l’ale
Da volar su le nubi,
E noverar le stelle ad una ad una,
O come il tuono errar di giogo in giogo,
Più felice sarei, dolce mia greggia,
Più felice sarei, candida luna.
O forse erra dal vero,
Mirando all’altrui sorte, il mio pensiero:
Forse in qual forma, in quale
Stato che sia, dentro covile o cuna,
E’ funesto a chi nasce il dì natale.

Горный пейзаж Киргизии 2

Ночная песнь пастуха, кочующего в Азии
(перевод Татьяны Стамовой)

Что делаешь ты там, моя луна,
В безмолвии пустынном?
Встаешь в ночи, одна,
Медлишь, свои пространства созерцая.
Еще ты не устала
Бродить среди равнин небесных вечных?
Ужель тебе все мало
Скитаний бесконечных?
На жизнь твою похожа
Жизнь пастуха простая –
Встав рано, погоняя
Проснувшееся стадо,
Смотрит спокойно на ручьи, на травы;
Устав потом, приляжет на пригорке,
Иного и не надо.
Скажи, зачем нужна
Жизнь пастуха ему,
Тебе – твоя? Скажи, куда клонится
Мой краткий путь,
Твой вечный, о луна?

Потом – старик седой,
Оборванный, босой,
С тяжелою охапкой за плечами,
Долинами, ручьями,
Колючею стерней, по острым камням,
И в бурю, и когда палима зноем
Земля, и когда стынет
В мороз – спешит он, стонет,
Перебираясь чрез ручьи, овраги;
Упал, поднялся, вновь спешит куда-то,
Ни отдохнув ни разу
И ноги в кровь разбив, и вот приходит
Туда, где все стремленья
И все пути кончаются однажды,
К огромной мрачной бездне. –
Туда и канет вдруг, познав забвенье.
Смотри, Луна, – такая
Наша доля людская.

Вот человек родился –
И сразу смерть маячит на пороге,
И сразу начинает
Он маяться; и мать с отцом, в тревоге
Над ним склонясь, как могут, утешают.
И подрастет – они все рядом с ним.
Все те же – утешенья;
Крепиться и держаться,
С немилостивой жизнью примиряться –
Вот главный их родительский завет.
Но я спрошу, зачем
Производить на свет
И соболезновать – чтоб после тот,
Сам даровав кому-нибудь рожденье,
Вновь утешал?
Видишь, луна, – такая
Наша доля людская.
Но ты – иной породы,
Чем мы, и что тебе земли невзгоды?

Молчишь, скиталица, быть может, что-то
И знаешь о земном существованье –
О боли, о страданье
Людском, и что есть смерть, когда внезапно
Темнеет взор, и почва
Уходит из-под ног, и все что было
Любимо здесь, теряется во мраке?
Быть может, разумеешь,
Вещей причины, знаешь, для чего
Рассветы и закаты,
К чему бег лет, безмолвный, бесконечный,
Зачем громов раскаты,
И смех весны влюбленной,
Жара зачем, какая зимам польза
От этих льдов? Склоненный,
Твой лик молчит и ничего не скажет
Простому пастуху. А я гляжу
На величавый ход твой
Над нескончаемой, немой долиной,
Что там вдали прильнула к небосклону,
Когда дорогой длинной
Меня и стадо провожаешь;
На звезды, и – вновь вопрошаю, нем:
Столько лампад – зачем?
Чем занят воздух, в чем значенье этой
Бездонной глубины, что за печаль
Огромная таится в ней? Кто – я?
Так размышляю сам с собой. Покои
Огромные – и без числа жильцов!
Как много у небес и у земли
Работы – непрерывное движенье
И снова возвращенье
На круг, туда, откуда начинали.
В чем смысл, зачем все это –
Не постигаю. У тебя теперь,
Дева бессмертная, ищу ответа.
А мне простое знанье
Дано: коль где-то есть на свете благо –
В звезд неостывших круговерсти вечной
Иль в жизни быстротечной –
Оно не для меня. Мне жизнь – страданье.

О стадо мирное, сколь ты блаженно:
Печальной доли ты своей не знаешь,
Ни горя, ни утраты
Не ведаешь, а если боль и страх
Почувствуешь, то скоро забываешь.
Есть травы, и ручей – с тебя довольно.
Почти весь год привольно
Пасешься тут. Что ж мне? В тени присяду –
И радоваться бы, найдя прохладу.
Нет, лишь сильней тогда моя тоска,
И словно бы заноза в сердце ноет –
Ничто теперь его не успокоит.
Чтобы я желал чего-то…
Нет, и для слез причины нет пока.
В чем видишь ты отраду,
Не знаю, и однако же твой род
Счастливей. Если б знал я, что ответишь,
Спросил бы у тебя: скажи, о стадо,
Ведь ты довольнее всего, когда
Лежишь, лениво погрузившись в дрему?
Но человек устроен по-другому.
Нас в праздности сильней гнетет бессилье.

Быть может, если б крылья
Имел я, чтоб летать за облака,
Счислять светила, с громом
Скитаться среди гор,
Мне было б легче, о благое стадо,
Да, легче, о невинная луна.
Иль может, я не прав,
Когда в земной юдоли
О чьей-то лучшей помышляю доле?
В хлеву, иль в колыбели
Родиться – нет различья никакого?
Печален здесь удел всего живого.

Горный пейзаж Киргизтт 3

Читайте также другие материалы из цикла о Леопарди: «Бесконечность»«К себе самому» и «Дрок».

A proposito di Francesca Lazzarin

Франческа Лаццарин – кандидат филологических наук, литературовед, закончила аспирантуру Падуанского университета (Италия) и падуанскую Консерваторию. С 2013 г. постоянно живет в Москве, где работает переводчиком и преподавателем ВУЗа, а также организует мероприятия, посвященные итальянской культуре. Francesca Lazzarin ha conseguito il titolo di dottore di ricerca in Slavistica presso l’Università di Padova. Inoltre, si è diplomata in canto lirico al Conservatorio C. Pollini di Padova. Dal 2013 vive a Mosca, dove lavora come interprete, traduttrice e docente universitaria, nonché organizza eventi dedicati alla cultura italiana.

Lascia un commento

Il tuo indirizzo email non sarà pubblicato. I campi obbligatori sono contrassegnati *

*